«Наша цель — спасти Россию» Русские женщины собрали батальон смерти, и он вошел в историю. Каким его увидела журналистка из США?

<h1>«Наша цель — спасти Россию» Русские женщины собрали батальон смерти, и он вошел в историю. Каким его увидела журналистка из США?</h1> Американка Луиза Брайант — журналистка и убежденная феминистка — оказалась в России накануне Октября, в те недели, когда прежняя власть уже рассыпалась, а новая еще не успела окрепнуть. Ей удается невозможное: получить пропуска от всех враждующих сторон и оказаться по обе стороны баррикад. Брайант не наблюдала за катастрофой со стороны: стояла в очередях за хлебом, ходила по залам Зимнего дворца в дни осады, была среди уличных стычек и сама оказывалась под огнем. Она видит, как вчерашние заключенные в одночасье становятся министрами, разговаривает с солдатами, рабочими и лидерами революции, фиксируя язык, страхи и надежды людей на кромке исторического разлома. Книга «Полгода в красной России» — это не отстраненная хроника, а страстный и непосредственный репортаж из эпицентра событий. «Лента.ру» с разрешения издательства Individuum публикует отрывок про уникальный женский батальон смерти. <h2>Читайте также:</h2> <ul> <li>Юлия Евдокимова «Потаённая Россия. Ярославские, костромские и ивановские вкусы»</li> <li>Шейла Фицпатрик «Смерть Сталина»</li> <li>Нуджуд Али «Мне 10 лет, и я разведена»</li> <li>Владимир Казаков «После отстоя пены: история московских пивных»</li> <li>Семен Павлюк «Все цвета Африки»</li> <li>«Книга Уткина: Мы тут жизнь живем»</li> <li>Дэнни Орбах «Убить Гитлера: История покушений»</li> <li>Флориан Иллиес «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари»</li> <li>Виктор Пелевин «Возвращение Синей Бороды»</li> <li>«Коллекционер бабочек: Великий князь Николай Михайлович, энтомолог из династии Романовых»</li> <li>Наталья Резник «Человек среди котов. История близкого соседства»</li> <li>Пико Айер, «Япония с первого взгляда»</li> <li>«Империя якудза: Организованная преступность и национализм»</li> <li>«История отечественного кино»</li> </ul> <h2>Женщины-военнослужащие</h2> Ни одна черта великой войны не привлекла общественное внимание так, как батальон смерти, состоящий из русских женщин. Я была наслышана о них еще до отъезда из Америки, поэтому это стало одной из первых вещей, которыми я занялась по приезде в Россию. Полгода я наблюдала за любопытным развитием событий, в результате которого батальон разделился на два ожесточенно враждующих лагеря. Их лидер, Леона Бочкарёва, была жестоко избита и попала в больницу. Оскорбленная, непонимающая, она заявила: «Я не хочу ассоциироваться с женщинами! Я им не доверяю!» Если бы она была не только бойцом, но и мыслителем, она бы знала, что пол не имеет к этому никакого отношения. Все было пронизано классовой борьбой, и женские полки оказались втянутыми в общий водоворот событий. Рядом со Смольным институтом был вербовочный пункт. Именно здесь я завела первых подруг среди женщин-солдат. Невысокая коренастая девушка с коротко остриженными черными волосами неловко стояла, держа в руках большую винтовку с длинным штыком. Смотрела она на меня воинственно. — Stoi! Что вам нужно? — спросила она. Я решила, что она, должно быть, стоит в карауле, и объяснила ей свою цель. В вестибюле на табуретках сидели полдюжины девушек. Наряды у них были престранные: на одной были танцевальные туфли и легкомысленный лиф, на другой — туфли на высоком французском каблуке, а на третьей — коричневые туфли на пуговицах и зеленые чулки; единственной общей чертой были короткие волосы и мужские штаны. Они напоминали хористок комической оперы на разных этапах нанесения грима. Они все сразу заговорили со мной, как это принято в России. «Кто вы?» «Вы англичанка или американка?» «Вы запишетесь в полк?» Очень интеллигентная милая девушка по имени Вера, которая была в тот день дежурной, вышла и пригласила меня в свой кабинет. После этого я часто возвращалась и обедала с ней. Она была начитанной и говорила на пяти языках. Единственное, что мне не нравилось, — ее привычка беспрерывно отдавать честь, но поскольку она была старшей по званию, она не могла отдавать честь никому, кроме меня. Мне показалось это очень забавным: я приехала из Франции, где к военным корреспондентам не относятся словно к главнокомандующим. Вера объяснила разнообразие обуви. Она сказала, что они заказали сапоги, но на этом дело и остановилось. Причина оказалась проста: не было кожи. Первые доброволицы батальона смерти получили сапоги, шинели и все необходимое; все прочие «просто ждали», как это принято в России. Именно этот батальон смерти принял участие в последнем русском наступлении. В бою участвовали двести пятьдесят человек; шесть погибли, тридцать получили ранения. Это был их последний и единственный бой, если не считать девушек, которых привезли в Зимний дворец в день его падения. И они сдались до того, как хоть одну из них ранили. Я очень тщательно собирала эти статистические данные и сверяла их с надежными источниками. Я приложила большие усилия, потому что сначала они показались мне и невероятными: создавалось впечатление, что движение гораздо масштабнее. Во всей России на вербовочных пунктах было собрано менее трех тысяч женщин. Интересно отметить, что впоследствии в Красногвардейской армии их оказалось гораздо больше. Русские женщины всегда воевали в армии. По моему мнению, главной причиной неудачи женского полка было обособление. В России всегда будут женщины-военнослужащие, но они должны сражаться бок о бок с мужчинами, а не как отдельный пол. Сама Бочкарёва воевала несколько лет, прежде чем организовала батальон смерти по инициативе Керенского и Родзянко. Когда Советы официально установили контроль над правительством, женщин-военнослужащих отправили в отпуск на два месяца. Большинству из них приказали вернуться домой и надеть женскую одежду, поскольку их считали врагами революции. С обеих сторон было много недопонимания. Я столкнулась со странным случаем. Я слышала, что с некоторыми девушками в ночь падения Зимнего дворца обошлись жестоко. Я в это не верила, но хотела убедиться. После долгих поисков я обнаружила, что одна девушка действительно пострадала и лежала в больнице. А другая покончила с собой, потому что «разочаровалась в своих идеалах». Я получила адрес пострадавшей девушки и пошла ее навестить. Она жила с подругой в одном из больших, похожих на амбары, пустующих зданий, которых много в Петрограде. Ее звали Кира Волакеттнова. Она была портнихой и всегда была очень бедна. Во дворе был высокий сугроб, поверх которого валялись мусор и грязь. Я долго стучала в парадную дверь; никто не ответил. Черный ход был открыт, и я вошла. Услышав шум в одной из комнат, я крикнула, но ответа не получила. Я открыла дверь, и множество испуганных цыплят разбежалось во все стороны. Я обыскала весь этаж, но безрезультатно и, наконец, поднялась на второй. Там, в крошечной комнатке, я нашла Киру и ее подругу Анну Шуб. Анне было семнадцать, она приехала из Могилёва. Я попросила Киру объяснить, как она была ранена. — Ну, в ту ночь, когда большевики захватили Зимний дворец и приказали нам расходиться по домам, некоторые из нас очень рассердились, и мы ввязались в спор, — сказала она. — Мы спорили с солдатами Павловского полка. У нас с одним очень большим солдатом случилась ужасная ссора. Мы кричали друг на друга, и в конце концов он так разозлился, что толкнул меня, и я выпала из окна. Потом он побежал вниз, и все остальные солдаты за ним... Большой солдат плакал как ребенок, потому что он сделал мне больно, и он нес меня на руках всю дорогу до больницы и каждый день навещал. — А сейчас как вам живется? — спросила я. — Как удается добывать достаточно еды? На мой вопрос ответила Анна Шуб. — Да ведь красногвардейцы, — сказала она, немного покраснев, — делили с нами свой хлеб, а вчера, — продолжала она гордо, — принесли нам шесть поленьев, и нам весь день было тепло. — Вы простили большевиков за то, что они вас разоружили? — спросила я Киру. Анна Шуб перебила меня и взволнованно спросила: — Почему мы должны их прощать? Это они должны нас простить. Мы работницы, а предатели пытались нас убедить сражаться против народа. Нас одурачили, и мы чуть не сделали это. — Как это произошло? — спросила я. Анна полезла под свою койку и достала картонную коробку. Все, что у нее было — эта коробка, одежда на ее плечах и больной воробышек. Воробья она подобрала на улице полузамерзшим. Теперь он прыгал по комнате в поисках крошек и клевал пятна на полу. Анна открыла коробку и достала несколько сложенных бумажек, в том числе две листовки, похожие на те, что ежедневно расклеивали на стенах петроградских зданий. «Почитайте», — сказала она. Они были написаны обычным экстравагантным и красочным языком русских объявлений. Я даю вольный перевод: Идите с нами во имя павших героев! Идите с нами, осушим слезы и залечим раны России. Защитите ее ценой своих жизней. Проснитесь и прозрейте, вы, продающие головы своих детей немцам. Скоро, очень скоро вы предпочтете встретить десять немецких штыков, чем одну тигрицу. Мы изливаем на вас наши проклятия. Довольно слов! Пора браться за оружие. Только шквалом огня мы сметем врага с русской земли. Только штыками мы достигнем вечного мира. Вперед на врага! Мы идем умирать вместе с вами Когда я закончила читать, Анна продолжила свой рассказ. — Я ушла из дома, — сказала она. — Я оставила все, потому что думала, что бедные солдатики устали после стольких лет войны и мы должны им помочь. Приехав в Петроград, я начала видеть правду: мы должны были стыдить солдат. — Ее глаза наполнились слезами. — Мне казалось, что я могу умереть от стыда. Я не знала, что делать. А потом, как раз перед падением Зимнего дворца, пришла одна из аристократок из батальона смерти и попросила нас присоединиться к казакам, чтобы бороться против революции. Я еврейка, — сказала Анна, — и выросла в черте оседлости. Свобода для меня дороже жизни. И меня... меня правда попросили об этом! Я разговаривала с людьми в очереди за хлебом о большевиках, — продолжала она, — и мне говорили, что они неплохие люди, наши друзья. Когда вы вернетесь в Америку, — сказала она с нетерпением, как будто все должны были знать о ее проступке, — скажите там, что я женщина-солдат и сражаюсь только с захватчиками-империалистами. У Анны и Киры почти не было одежды — только тонкие летние вещи, залатанные какими-то заплатками, и они не знали, что будут есть в следующий раз. Я предложила им деньги и одежду. Сначала обе плакали и отказывались, а потом с радостью приняли подарок. За несколько дней до отъезда из Петрограда я зашла в один из огромных военных госпиталей, где работали женщины-солдаты. Большевики дали им работу, чтобы они могли не голодать... В тот же день я видела, как две из них просили подаяние у вокзала. Я обнаружила, что девушки уже ушли ночевать. Следуя неясным указаниям, я прошла по темной улице около четверти мили. Домик, где они жили, стоял посреди безлюдного сада, заснеженный и запущенный. Я прошла через открытую дверь, которая висела на сломанной петле, и на ощупь прошла по коридору, пока не увидела луч света. Я постучала и вошла. В комнатенке были крестьянин, его жена, их ребенок, печь, кровать и резкий запах варящихся щей. В соседней комнате мне повезло больше. Это была большая комната: десять девушек и десять коек, длинная лавка и русская печь. Они были рады компании, особенно «настолько издалека». Мы сели на лавку и проговорили бóльшую часть ночи. Их истории во многом повторяли рассказ Анны. — Мы — девушки из маленьких городков, — сказала одна из них, — Некоторым из нас родители дали свое благословение, но большинство получили только их проклятия. Мы все были полны решимости умереть за революцию. Как мы были несчастны! Нигде нас не понимали. Мы ожидали почестей, что с нами будут обращаться как с героями, но к нам всегда относились с презрением. На улицах нас оскорбляли. Ночью мужчины ломились к нам в казармы и изрыгали проклятия. Большинство из нас даже близко не были на фронте. Солдаты думали, что мы милитаристы и враги революции, и в конце концов они разогнали нас и разоружили. Другая девушка заговорила. — Той ночью, — сказала она, — мы все думали о самоубийстве; нам ничего не оставалось. У нас не было одежды, некуда было идти; жизнь была невыносимой. Некоторые из нас хотели обратиться к большевикам, побеседовать с ними и объяснить наши цели. Мы хотели, чтобы они знали, что мы пойдем на фронт и будем сражаться за них или за любую другую партию. Наша цель — спасти Россию. Но, когда мы это предложили, некоторые участницы батальона воспротивились и попытались заставить нас присоединиться к казакам. Мы были в ужасе. Тогда мы поняли, как нас обманули. Конечно, мы не пошли… — Тринадцать пошли, — воскликнула одна из девушек. — Но они были аристократками, — ответила первая с презрением. Они яростно осуждали Бочкарёву. — Она называет нас трусами, — говорили они, — а сама убегает. Это она бросает свою страну, не верит ни в русских женщин, ни в русских мужчин… Как раз в это время переговоры в Брест-Литовске были прерваны, и все обсуждали возможное немецкое наступление. Я спросила их, предложат ли они свои услуги советскому правительству, если это случится. Они в один голос ответили утвердительно. — А как насчет вас? — спросила одна. — Вы пойдете воевать вместе с нами? Я сказала, что пойду. Эта мысль им очень понравилась. Я ехала домой, когда началось наступление, и не смогла сдержать своего слова. Но, может быть, еще представится возможность. Россия будет воевать с Германией до свержения нынешнего германского правительства, и я полностью готова предоставить свои услуги в борьбе за свободу русского народа. Почти рассвело, когда я попрощалась с женщинами-военнослужащими. Одна из них немного прошла со мной вместе. Было мучительно холодно. — Обязательно возвращайтесь, — ласково попросила она, когда мы пожали друг другу руки. — Даю вам честное слово, — сказала я, чувствуя себя ужасно торжественно. Я опустила взгляд и вдруг поняла, что она была босиком… Я сейчас вспоминаю ее, и она олицетворяет для меня Россию — голодную, замерзшую, босую, забывшую обо всем, замышляющую новые битвы, ищущую новые пути к свободе. <h2>Читайте также:</h2> <ul> <li>Юлия Евдокимова «Потаённая Россия. Ярославские, костромские и ивановские вкусы»</li> <li>Шейла Фицпатрик «Смерть Сталина»</li> <li>Нуджуд Али «Мне 10 лет, и я разведена»</li> <li>Владимир Казаков «После отстоя пены: история московских пивных»</li> <li>Семен Павлюк «Все цвета Африки»</li> <li>«Книга Уткина: Мы тут жизнь живем»</li> <li>Дэнни Орбах «Убить Гитлера: История покушений»</li> <li>Флориан Иллиес «Когда заходит солнце. Семейство Томаса Манна в Санари»</li> <li>Виктор Пелевин «Возвращение Синей Бороды»</li> <li>«Коллекционер бабочек: Великий князь Николай Михайлович, энтомолог из династии Романовых»</li> <li>Наталья Резник «Человек среди котов. История близкого соседства»</li> <li>Пико Айер, «Япония с первого взгляда»</li> <li>«Империя якудза: Организованная преступность и национализм»</li> <li>«История отечественного кино»</li> </ul>

Главное.io

«Наша цель — спасти Россию» Русские женщины собрали батальон смерти, и он вошел в историю. Каким его увидела журналистка из США?

Источник материала:

Время на чтение: 5 минут

«Наша цель — спасти Россию» Русские женщины собрали батальон смерти, и он вошел в историю. Каким его увидела журналистка из США?

Американка Луиза Брайант — журналистка и убежденная феминистка — оказалась в России накануне Октября, в те недели, когда прежняя власть уже рассыпалась, а новая еще не успела окрепнуть. Ей удается невозможное: получить пропуска от всех враждующих сторон и оказаться по обе стороны баррикад. Брайант не наблюдала за катастрофой со стороны: стояла в очередях за хлебом, ходила по залам Зимнего дворца в дни осады, была среди уличных стычек и сама оказывалась под огнем.
Она видит, как вчерашние заключенные в одночасье становятся министрами, разговаривает с солдатами, рабочими и лидерами революции, фиксируя язык, страхи и надежды людей на кромке исторического разлома. Книга «Полгода в красной России» — это не отстраненная хроника, а страстный и непосредственный репортаж из эпицентра событий. «Лента.ру» с разрешения издательства Individuum публикует отрывок про уникальный женский батальон смерти.

Женщины-военнослужащие

Ни одна черта великой войны не привлекла общественное внимание так, как батальон смерти, состоящий из русских женщин. Я была наслышана о них еще до отъезда из Америки, поэтому это стало одной из первых вещей, которыми я занялась по приезде в Россию. Полгода я наблюдала за любопытным развитием событий, в результате которого батальон разделился на два ожесточенно враждующих лагеря.

Их лидер, Леона Бочкарёва, была жестоко избита и попала в больницу.

Оскорбленная, непонимающая, она заявила: «Я не хочу ассоциироваться с женщинами! Я им не доверяю!» Если бы она была не только бойцом, но и мыслителем, она бы знала, что пол не имеет к этому никакого отношения. Все было пронизано классовой борьбой, и женские полки оказались втянутыми в общий водоворот событий.

Рядом со Смольным институтом был вербовочный пункт. Именно здесь я завела первых подруг среди женщин-солдат.

Невысокая коренастая девушка с коротко остриженными черными волосами неловко стояла, держа в руках большую винтовку с длинным штыком. Смотрела она на меня воинственно.

— Stoi! Что вам нужно? — спросила она.

Я решила, что она, должно быть, стоит в карауле, и объяснила ей свою цель.

В вестибюле на табуретках сидели полдюжины девушек.

Наряды у них были престранные: на одной были танцевальные туфли и легкомысленный лиф, на другой — туфли на высоком французском каблуке, а на третьей — коричневые туфли на пуговицах и зеленые чулки; единственной общей чертой были короткие волосы и мужские штаны.

Они напоминали хористок комической оперы на разных этапах нанесения грима. Они все сразу заговорили со мной, как это принято в России. «Кто вы?» «Вы англичанка или американка?» «Вы запишетесь в полк?»

Очень интеллигентная милая девушка по имени Вера, которая была в тот день дежурной, вышла и пригласила меня в свой кабинет. После этого я часто возвращалась и обедала с ней. Она была начитанной и говорила на пяти языках.

Единственное, что мне не нравилось, — ее привычка беспрерывно отдавать честь, но поскольку она была старшей по званию, она не могла отдавать честь никому, кроме меня. Мне показалось это очень забавным: я приехала из Франции, где к военным
корреспондентам не относятся словно к главнокомандующим.

Вера объяснила разнообразие обуви. Она сказала, что они заказали сапоги, но на этом дело и остановилось. Причина оказалась проста: не было кожи. Первые доброволицы батальона смерти получили сапоги, шинели и все необходимое; все прочие «просто ждали», как это принято в России.

Именно этот батальон смерти принял участие в последнем русском наступлении. В бою участвовали двести пятьдесят человек; шесть погибли, тридцать получили ранения. Это был их последний и единственный бой, если не считать девушек, которых привезли в Зимний дворец в день его падения.

И они сдались до того, как хоть одну из них ранили.

Я очень тщательно собирала эти статистические данные и сверяла их с надежными источниками. Я приложила большие усилия, потому что сначала они показались мне и невероятными: создавалось впечатление, что движение гораздо масштабнее. Во всей России на вербовочных пунктах было собрано менее трех тысяч женщин. Интересно отметить, что впоследствии в Красногвардейской армии их оказалось гораздо больше.

Русские женщины всегда воевали в армии. По моему мнению, главной причиной неудачи женского полка было обособление. В России всегда будут женщины-военнослужащие, но они должны сражаться бок о бок с мужчинами, а не как отдельный пол. Сама Бочкарёва воевала несколько лет, прежде чем организовала батальон смерти по инициативе Керенского и Родзянко.

Когда Советы официально установили контроль над правительством, женщин-военнослужащих отправили в отпуск на два месяца. Большинству из них приказали вернуться домой и надеть женскую одежду, поскольку их считали врагами революции. С обеих сторон было много недопонимания.

Я столкнулась со странным случаем. Я слышала, что с некоторыми девушками в ночь падения Зимнего дворца обошлись жестоко. Я в это не верила, но хотела убедиться. После долгих поисков я обнаружила, что одна девушка действительно пострадала и лежала в больнице. А другая покончила с собой, потому что «разочаровалась в своих идеалах». Я получила адрес пострадавшей девушки и пошла ее навестить.

Она жила с подругой в одном из больших, похожих на амбары, пустующих зданий, которых много в Петрограде. Ее звали Кира Волакеттнова. Она была портнихой и всегда была очень бедна. Во дворе был высокий сугроб, поверх которого валялись мусор и грязь.

Я долго стучала в парадную дверь; никто не ответил. Черный ход был открыт, и я вошла. Услышав шум в одной из комнат, я крикнула, но ответа не получила. Я открыла дверь, и множество испуганных цыплят разбежалось во все стороны. Я обыскала весь этаж, но безрезультатно и, наконец, поднялась на второй.

Там, в крошечной комнатке, я нашла Киру и ее подругу Анну Шуб. Анне было семнадцать, она приехала из Могилёва.

Я попросила Киру объяснить, как она была ранена.

— Ну, в ту ночь, когда большевики захватили Зимний дворец и приказали нам расходиться по домам, некоторые из нас очень рассердились, и мы ввязались в спор, — сказала она. — Мы спорили с солдатами Павловского полка. У нас с одним очень большим солдатом случилась ужасная ссора. Мы кричали друг на друга, и в конце концов он так разозлился, что толкнул меня, и я выпала из окна. Потом он побежал вниз, и все остальные солдаты за ним... Большой солдат плакал как ребенок, потому что он сделал мне больно, и он нес меня на руках всю дорогу до больницы и каждый день навещал.

— А сейчас как вам живется? — спросила я. — Как удается добывать достаточно еды?

На мой вопрос ответила Анна Шуб.

— Да ведь красногвардейцы, — сказала она, немного покраснев, — делили с нами свой хлеб, а вчера, — продолжала она гордо, — принесли нам шесть поленьев, и нам весь день было тепло.

— Вы простили большевиков за то, что они вас разоружили? — спросила я Киру.

Анна Шуб перебила меня и взволнованно спросила:

— Почему мы должны их прощать? Это они должны нас простить. Мы работницы, а предатели пытались нас убедить сражаться против народа. Нас одурачили, и мы чуть не сделали это.

— Как это произошло? — спросила я.

Анна полезла под свою койку и достала картонную коробку. Все, что у нее было — эта коробка, одежда на ее плечах и больной воробышек. Воробья она подобрала на улице полузамерзшим. Теперь он прыгал по комнате в поисках крошек и клевал пятна на полу. Анна открыла коробку и достала несколько сложенных бумажек, в том числе две листовки, похожие на те, что ежедневно расклеивали на стенах петроградских зданий. «Почитайте», — сказала она. Они были написаны обычным экстравагантным и красочным языком русских объявлений. Я даю вольный перевод:

Идите с нами во имя павших героев! Идите с нами, осушим слезы и залечим раны России. Защитите ее ценой своих жизней. Проснитесь и прозрейте, вы, продающие головы своих детей немцам. Скоро, очень скоро вы предпочтете встретить десять немецких штыков, чем одну тигрицу. Мы изливаем на вас наши проклятия. Довольно слов! Пора браться за оружие. Только шквалом огня мы сметем врага с русской земли. Только штыками мы достигнем вечного мира. Вперед на врага! Мы идем умирать вместе с вами

Когда я закончила читать, Анна продолжила свой рассказ.

— Я ушла из дома, — сказала она. — Я оставила все, потому что думала, что бедные солдатики устали после стольких лет войны и мы должны им помочь. Приехав в Петроград, я начала видеть правду: мы должны были стыдить солдат. — Ее глаза наполнились слезами. — Мне казалось, что я могу умереть от стыда. Я не знала, что делать. А потом, как раз перед падением Зимнего дворца, пришла одна из аристократок из батальона смерти и попросила нас присоединиться к казакам, чтобы бороться против революции. Я еврейка, — сказала Анна, — и выросла в черте оседлости. Свобода для меня дороже жизни. И меня... меня правда попросили об этом! Я разговаривала с людьми в очереди за хлебом о большевиках, — продолжала она, — и мне говорили, что они неплохие люди, наши друзья. Когда вы вернетесь в Америку, — сказала она с нетерпением, как будто все должны были знать о ее проступке, — скажите там, что я женщина-солдат и сражаюсь только с захватчиками-империалистами.

У Анны и Киры почти не было одежды — только тонкие летние вещи, залатанные какими-то заплатками, и они не знали, что будут есть в следующий раз. Я предложила им деньги и одежду. Сначала обе плакали и отказывались, а потом с радостью приняли подарок.

За несколько дней до отъезда из Петрограда я зашла в один из огромных военных госпиталей, где работали женщины-солдаты. Большевики дали им работу, чтобы они могли не голодать... В тот же день я видела, как две из них просили подаяние у вокзала. Я обнаружила, что девушки уже ушли ночевать. Следуя неясным указаниям, я прошла по темной улице около четверти мили.

Домик, где они жили, стоял посреди безлюдного сада, заснеженный и запущенный. Я прошла через открытую дверь, которая висела на сломанной петле, и на ощупь прошла по коридору, пока не увидела луч света. Я постучала и вошла. В комнатенке были крестьянин, его жена, их ребенок, печь, кровать и резкий запах варящихся щей.

В соседней комнате мне повезло больше. Это была большая комната: десять девушек и десять коек, длинная лавка и русская печь. Они были рады компании, особенно «настолько издалека». Мы сели на лавку и проговорили бóльшую часть ночи. Их истории во многом повторяли рассказ Анны.

— Мы — девушки из маленьких городков, — сказала одна из них, — Некоторым из нас родители дали свое благословение, но большинство получили только их проклятия. Мы все были полны решимости умереть за революцию. Как мы были несчастны! Нигде нас не понимали. Мы ожидали почестей, что с нами будут обращаться как с героями, но к нам всегда относились с презрением. На улицах нас оскорбляли. Ночью мужчины ломились к нам в казармы и изрыгали проклятия. Большинство из нас даже близко не были на фронте. Солдаты думали, что мы милитаристы и враги революции, и в конце концов они разогнали нас и разоружили.

Другая девушка заговорила.

— Той ночью, — сказала она, — мы все думали о самоубийстве; нам ничего не оставалось. У нас не было одежды, некуда было идти; жизнь была невыносимой. Некоторые из нас хотели обратиться к большевикам, побеседовать с ними и объяснить наши цели. Мы хотели, чтобы они знали, что мы пойдем на фронт и будем сражаться за них или за любую другую партию. Наша цель — спасти Россию. Но, когда мы это предложили, некоторые участницы батальона воспротивились и попытались заставить нас присоединиться к казакам. Мы были в ужасе. Тогда мы поняли, как нас обманули. Конечно, мы не пошли…

— Тринадцать пошли, — воскликнула одна из девушек.

— Но они были аристократками, — ответила первая с презрением.

Они яростно осуждали Бочкарёву.

— Она называет нас трусами, — говорили они, — а сама убегает. Это она бросает свою страну, не верит ни в русских женщин, ни в русских мужчин… Как раз в это время переговоры в Брест-Литовске были прерваны, и все обсуждали возможное немецкое наступление. Я спросила их, предложат ли они свои услуги советскому правительству, если это случится. Они в один голос ответили утвердительно.

— А как насчет вас? — спросила одна. — Вы пойдете воевать вместе с нами?

Я сказала, что пойду. Эта мысль им очень понравилась. Я ехала домой, когда началось наступление, и не смогла сдержать своего слова. Но, может быть, еще представится возможность. Россия будет воевать с Германией до свержения нынешнего германского правительства, и я полностью готова предоставить свои услуги в борьбе за свободу русского народа.

Почти рассвело, когда я попрощалась с женщинами-военнослужащими. Одна из них немного прошла со мной вместе. Было мучительно холодно.

— Обязательно возвращайтесь, — ласково попросила она, когда мы пожали друг другу руки.

— Даю вам честное слово, — сказала я, чувствуя себя ужасно торжественно.

Я опустила взгляд и вдруг поняла, что она была босиком…

Я сейчас вспоминаю ее, и она олицетворяет для меня Россию — голодную, замерзшую, босую, забывшую обо всем, замышляющую новые битвы, ищущую новые пути к свободе.